20/01/2025
К 160-летию со дня рождения Валентина Александровича Серова (1865–1911).
Фрагмент из воспоминаний художника Владимира Милашевского о посмертной выставке В.А. Серова в залах Императорской Академии художеств зимой 1913–14 годов.
Можно было бы дать с подзаголовком, «как современники (не)понимали Серова»; хотя можно задаться вопросом, понимаем ли его мы?
«В конце декабря большие залы (они назывались тогда Рафаэлевскими)
с окнами на Неву и на сфинксов были закрыты. Мы знали: собирают
посмертную выставку Валентина Серова!
Выставлено все — от мальчишеских рисунков в парижской мастерской
Репина до последнего холста — только прорисованного углем портрета
княгини Щербатовой. Какое величие жизненного подвига! Какой труд,
граничащий с самоистреблением!
Если бы эту выставку можно было оставить целиком и навсегда
как особый музей, сколько бы это давало каждому художнику!
Кто пришел посмотреть «Девочку с персиками»; кто любуется «Идой
Рубинштейн»; кто восхищен «Таманьо», лепкой лица в портрете Стаховича; кто верноподданно глазеет на великих князей.
Споры, остроумные насмешки над отсталостью собеседника:
— Ну уж, знаете, презрел в себе все настоящее, глубокое и погнался
за модниками от искусства! Какое-то заболевание духа! — говорит
один.
— Неужели вы не понимаете,— возражает другой, — что вся его
жизнь — освобождение от шелухи, от рутины тупиц. Всю жизнь в его
искусстве, как зарницы, мерцали острота силуэтов, обостренные жесты.
Сначала робко, как пробуждающийся инстинкт, который подавляют,
потом все ярче, ярче и кончается страстным пламенем рисунка Анны
Павловой. «Ида Рубинштейн» и «Похищение Европы»— раскрепощение
духа художника от фотографического мусора, от искусства мещан, профессоров и чинуш.
Собеседники не понимали друг друга.
Около «Иды Рубинштейн» — толпа.
— Что он в ней нашел, в ее сухих коленях?— говорит увесистый,
с лицом цвета вестфальской ветчины капитан-семеновец.
— Очень, очень похож,— говорит седовласый общественный деятель,
указывая на портрет (из-за загородившей толпы я не угадал, на
чей портрет он указывает).— Достойный человек, благороднейшая личность!
— Великолепно! Он был шефом нашего полка, и я часто виделся с
Его Высочеством,— говорит гвардеец.
— Ну и расфуфырилась,— посмеивается перед портретом московской
миллионерши «истый петербуржец», человек с отменными манерами.—
Москва-матушка! Знай наших!
Группа молодых студентов попросила профессора Николая Александровича
Бруни пройтись с ними по залам серовской выставки. Он
любезно согласился.
Если войти в эти залы с парадной лестницы, то направо, то есть
вниз по течению Невы, у самого конца залы расположены были академические
классные работы Серова — натурщики. Налево от входа
(выше по течению Невы) в самом конце висела «Ида». Посередине
портреты зрелого периода: Ермолова, княгиня Орлова, княгиня Юсупова,
Гиршман у зеркала.
Бруни принарядился, припарадился и был уже не в том темненьком
пиджачке, в котором он нам поправлял карандашом-гвоздем пропорции
Венеры. Нет, он надел мундирный сюртук придворного ведомства
с золотыми пуговицами и с обозначением на воротнике чинов
и выслуги лет. Все-таки с холстов смотрят такими живыми глазами
Их Величества — два императора и Их Высочества — великие князья!
А вдруг явятся на выставку сами Высочайшие модели!
Подойдя к рисункам натурщиков, профессор принялся рассказывать
о временах своей молодости, когда он сидел за пюпитром рядом
с Серовым и Врубелем. Он долго растолковывал нам достоинства и
этих серовских рисунков, и всей школы Чистякова, имя которого произносил
с благоговением.
— Да! Это все чистяковская школа,— произнес он с пафосом.—
И знаете, самыми любимыми учениками Чистякова были не те художники,
о которых вы, вероятно, думаете: не Репин, не Васнецов, а
тем более не Серов и не Врубель, хотя это все отличные рисовальщики.
Любимым учеником его был Савинский, ныне профессор, Гольдблатт, ну и «аз недостойный».
Только вежливость помешала нам ахнуть или испустить звук
изумления!
Мы ожидали, что он пройдет с нами по всем залам. Не тут-то
было! После своего рассказа он улыбнулся и сказал:
— Ну, а дальше все от лукавого, смотрите уж сами.
Николай Александрович Бруни заведовал мозаичной мастерской,
в которой для провинциальных соборов, под бдительным наблюдением
любимого ученика Чистякова, изготовлялись в технике «вечной живописи» — мозаике всевозможные угодники, святители и «девы непорочные».
И вот всего несколькими годами позднее в этой самой мастерской,
где все было проникнуто духом Бруни, Владимир Татлин принялся
создавать модель: башню-зигзаг в честь III Интернационала!»
